Хуматон 0 Опубликовано: 22 августа 2006 Так сказать, курортный рассказ - средневековая архитектура старого города и отчасти готичные соборы в Риге делают свое темное дело :) З.Ы. Просьба в сатанизме меня не обвинять! :) Рассказ о Боге Тьмы – Так что вы хотите? – волшебник с нескрываемым интересом глянул из-под густых бровей на бродягу. – Узнать, – хриплым голосом ответил скиталец. – Я столько пережил из-за этого, что теперь… – он устало посмотрел себе под ноги. – Теперь больше ничего не хочу. Только знать бы, ради чего все это случилось. – Вид бродяги оказался измучен: длинные, сплетшиеся между собой волосы сальны, изношенная одежда местами порвана, где-то на ней виднелись давно запекшиеся пятна крови. – Хорошо, я… ммм… – между седых бровей волшебника появилась складка, – постараюсь помочь вам узнать все, что вы хотите. – Он, погладив длинную сивую бороду, с интересом разглядывал скитальца, забредшего в его хижину. Волшебника несколько пугал чуть заметный шрам, окружающий шею бродяги. «Найти мой дом в лесу не так-то и легко, – рассуждал маг. – Похоже, бродяге действительно важны тайны, о которых расспрашивает. Пожалуй, стоит ему помочь». – Только давайте вы сначала выпьете чего-нибудь, расслабитесь, – проявил он дружелюбие. – Расскажите, что с вами такое произошло. Объясните, почему вы так сильно хотите узнать об этой тайне. Вот после всего этого я и постараюсь вам помочь, – маг протянул скитальцу стакан браги. – Благодарю, – хрипло ответил бродяга и, устало глотнув настойку, начал свой рассказ. – Началось все достаточно… Началось все достаточно необычно. Ничего подобного со мной никогда не случалось. Эх, знал бы, во что все в итоге выльется!.. Впрочем, ладно. Направлялся тогда в какой-то город. Целей особенных не было, да и быть не могло. Какие уж тут цели у обычного бродяги? Просто ходил по свету, уподобившись вольной птице, с восхищением ощущал дующий в лицо ветер. Свобода! Кротчайший путь в город пролегал через лес, но там не было тропы. Пришлось самому выбирать дорогу, пробираясь через чащобу. Лес был достаточно дремуч – куча сосен и утыканных то тут, то там елей. Вдобавок заросли молоденьких дубов и рябин, горсть раскиданных в лесу поваленных ветром деревьев, исчезающие в глубоком мху ноги – словом, не лучший путь. Поэтому и люди сюда захаживают изредка. Целый день пробирался через чащобу. Смеркалось. Начал искать место для ночлега, как взгляд привлек вековой дуб. Не знаю, что уж в нем было особенно – может, только огромные размеры и гордая величественность. Но чувство непонятной исключительности дуба влекло, я подошел к нему. Взглянул наверх, начал зачем-то ходить кругом, внимательно рассматривая. Ощущение таинственной тяги усиливалось, не давало уйти. И тут заметил что-то странное… Нагнулся и… узрел среди корней какой-то свиток. Непохоже было, что он просто у кого-то выпал – его явно специально положили возле древа, слегка прикрыв прошлогодней листвой. Я взял и начал рассматривать; пожелтевший пергамент был перевязан серой бечевкой. Аккуратно развязав веревку, медленно развернул листок. Чувствовал, как любопытство охватило душу. Желание узнать неизведанное трепетало в груди. Сверток был испещрен непонятными символами. Я – человек в совершенстве владеющий пятью языками, а тут на тебе… Даже и приблизительно не мог сказать, на каком наречии надписи. Явно только одно – древнем, потому как язык напоминал рунический, а руны сейчас используют лишь гномы, закопавшиеся в шахтах и неинтересующиеся прогрессом. Но все равно, даже зная гномье наречие, не мог прочесть свиток. Желая возвратиться к нему после и попытаться хоть как-то расшифровать текст, сунул пергамент в заплечный мешок. Думал, еще не скоро возвращусь к свитку, как вдруг… Ступая дальше и продолжая разыскивать место для ночлежки, увидел далеко впереди чью-то тень. Нечто внутри подсказало, что имеется какая-то опасность. Положил ладонь на эфес меча. Стальной холодок, пробежав от рукояти по руке, направился к сердцу. Но я тот час прогнал его оттуда, направив по жилам – в подобных ситуациях нужно хладнокровие. Подойдя ближе, понял, что это человек. Укутанный в темный плащ, он шел ко мне навстречу. Лицо терялось в тени капюшона. – Приветствую, – начал я с дружелюбной ноты. – Что вас занесло сюда так поздно? Незнакомец, ничего не ответив, остановился. Я почувствовал его пристальный взор. – Могу вам чем-то помочь? – с осторожностью спросил, остановившись. Руку, лежащую на эфесе, спрятал под облаченьем. Странный человек молча стоял и не двигался. Легкий ветер – вовсе не ощущаемый мною, что показалось достаточно странным – трепал подол его плаща. Почувствовал, что стычки не избежать. И тут по спине пробежали мурашки – увидел, как глаза незнакомца сверкнули в тени алым цветом. – У тебя есть одна моя вещь, – послышался из-под капюшона ледяной голос. Сердце екнуло, вспомнив о пергаменте. – Я чувствую, – продолжил незнакомец, – ты сильнее меня. Поэтому я готов купить свиток. Вопросы, что это за таинственный человек, как он здесь оказался и откуда узнал про пергамент, не волновали в тот момент, ибо отчаянно охватило размышление, как же поступить. – Я предлагаю тебе пятьсот золотых, – прозвучал неестественный (так не может говорить человек!) голос незнакомца. Меня пронзил шок. Такая огромная сумма мне, обычному бродяге, совершенно ни к чему. Я люблю жизнь вольного беркута, которой существую, и ничего не собираюсь менять в повседневности. Золото – лишняя в бытие скитальца вещь. – Мне не нужны деньги, – хрипло ответил. В голове же отчаянно метался вопрос: как поступить? Монеты действительно не нужны, но и свиток для меня совершенно бессмысленнен. А он незнакомцу, похоже, дорог. Кто же он такой? Как-то и не нравится мне – чувствую, что ничего хорошего от него не жди… Нет! – пергамент все же лучше оставить себе. Мало ли какие тайны и какая мощь скрывается в нем – руны же явно древние. Попади сильная магия в плохие руки, хорошего не жди! – Я предлагаю втридорога, – с напором изрек незнакомец. – Нет, – твердо ответил, сокрушая давление неизвестного. – Свиток останется у меня. Услышав шипение человека, ощутил дуновение ветра. Потом еще одно, более сильное. И, наконец, начался грозный вихорь. Засохшие листья, иголки, легкие ветки, непонятно откуда взявшаяся пыль взметнулись в воздух и начали кружить вокруг таинственного человека. Я с ярость обнажил меч, желая показать свою мощь. Стальной звон пронзил чащобу. – Если хочешь, – прорычал сквозь зубы, – попробуй забрать свиток с силой. Глаза неизвестного сверкнули под капюшоном красным блеском, ветер тут же медленно утих. – Нет, я не могу… – недовольно промолвил человек. – У меня не хватает сил побороть тебя. Твоя мощь слишком велика. Тяжело дыша от злобы, я опустил клинок. Взгляд яростно сверлил незнакомца. – Очень интересно, – проговорил волшебник, поглаживая длинную бороду. – Очень интересно… Зачем же ему нужен был этот свиток? – Вы знаете, – с придыханием и надеждой спросил бродяга, – кто был тот человек? – Ммм… – задумчиво протянул маг, сощурившись. – Догадываюсь. – Кто же он? – Один из… старых знакомцев. Но это не имеет значения. Главное же – свиток, – волшебник посмотрел в глаза бродяге и строго спросил: – Он у вас? – Да, конечно, – вздохнув, ответил скиталец. – Вот он. – Очень интересно… – внимательно рассматривая пергамент, волшебник погладил бороду. – После всего, что случилось, я хочу только одно, – хрипло промолвил бродяга. – Узнать, что же это за свиток. – Руны знакомы… Сейчас скажу, что они гласят, – маг, о чем-то задумавшись, почесал лоб. Некоторое время он молча глядел на пергамент. От волшебника исходило напряжение. – А вы, – маг будто опомнился, – пока я перевожу, рассказывайте. Что же случилось потом? – Ну да, конечно, – скиталец снова глотнул брагу. Остальную дорогу постоянно казалось, будто за мной кто-то следит. Но никого не замечал. На следующий день выбрался из леса и нашел довольно хорошо утоптанную дорогу. Решив, что она доведет меня до нужного города, начал двигаться на восток. Но прошел не так уж много, как услышал доносящийся спереди топот копыт. Шага не сбавил – уверенно ступал вперед, зная, что кавалерия не создаст проблем. Когда послушался звон кольчуг и хохочущие голоса, смог определить, что лошадей больше десятка. На повороте появились конные, сопровождаемые столбом пыли. – Стой! – услышал крик кого-то из всадников. – Что ты здесь делаешь? – обратившийся ко мне наездник был среди кавалерии главным. – Брожу по свету, – тихо ответил. – Куда направляешься? – строго осведомился всадник. – У меня нет никакого направления, – умиротворенно произнес. – Я всего лишь бродяга. – Где твой дом, бродяга? – Мой дом – земля Божья. – Ха! – раздалась чья-то усмешка. – Философ чертов! – Конные дружно захохотали. Я слегка улыбнулся. – Ладно, оставим его. Пускай бродет себе по земле Божьей. Но! Пошла! Конные начали двигаться дальше, проскакали мимо, обдав столбом пыли. Недовольно сплюнул сухую горечь во рту. И тут главный кавалерист остановился, развернул лошадь. Наездник уставился на меня: – Неаким, это ты? – прозвучал его ошарашенный голос. Я почувствовал, как сердце подпрыгнуло. Восторг начал закрадываться в душу. – Винлен? – вырвался из моих уст шепот. – Неаким! – воскликнул всадник. Он тут же спрыгнул с коня, подбежал ко мне, но остановился в паре шагов. – Брат мой! – Винлен раскинул руки в стороны, желая обнять. Чувствовал, как дверь, имя которой Счастье, начала широко отворяться, а я медленно ступал в нее. Внутри груди все сжалось, по коже пробежали мурашки, глаза защипало от появившихся вдруг слез. Эмоции отдаленно напоминали слушание давно забытой трепещущей душу мелодии, но исступление было в тысячу раз сильнее. – Винлен! – услышал свой голос, так и не заметив, как обнял брата. Слезы сами собой потекли, будто из раненного сердца. – Сколько лет, брат! – звучал до боли знакомый голос родного человека. – Да целое тысячелетие! – я всхлипнул. – Брат мой! – только и смог вымолвить рыдающий Винлен, заключенный в мои тески. Отпрянув от брата, всмотрелся в его лицо, но все перед глазами плавало от слез. – А ты оброс, – с улыбкой сказал он; по его лицу текли слезы. – Ты тоже сильно изменился! – расхохотался я, снова обняв Винлена. Трепет встречи после долгой разлуки и обилие слез продолжались невероятно долго. Но вот первый убивающий остальные чувства восторг от новой встречи медленно растворился и брат поинтересовался: – Куда вообще направляешься? – Да как-то нет особого направления, – молвил. – Как всегда – брожу. – Да уж, узнаю брата, – улыбнулся Винлен. – А ты куда? – Я сейчас в Храм Гавран. – А что там? – Ты не знаешь? – нахмурил брат с улыбкой брови. – Ну да, конечно, не знаешь! – ухмыльнулся Винлен, увидев мой непонимающий взгляд. – Тысяча лет же, – усмехнулся он. – Это точно, – засмеялся я. – А что там? – повторил вопрос. – У меня появилась жена, Уласи, – счастье вылетело из души брата. – Поздравляю, – улыбнулся. – Благодарю. Так вот, она очень верующая. И я по ее просьбе начал строить храм. Уже около десяти лет с начала строительства прошло. Ну, Уласи пару месяцев назад отправилась в Храм Гавран. Узнать, как там все заканчивается. А сейчас, как недавно сказал мне гонец, строительство завершено. Вот я и еду. – Ясно, – с улыбкой ответил. – А сколько лет уже женат? – Да больше десятка будет. А ты сейчас как? Все так же живешь? – Да-а, – протянул, – все так же. – Слушай, брат. А давай со мной поедим в храм-то. Не виделись же кучу лет! – Ну… – посмотрел на небо: облака плыли задумчивыми перьями. – Почему бы и нет? В конце-концов, не во дворец же! А Храм Гавран мне что-то и самому захотелось увидеть, – тут же заглянул Винлену в глаза. – Да, брат, я с тобой! Родной кавалерист в ответ радостно рассмеялся. – Доберемся вместе до храма, – продолжил я рассуждать, – а там уж каждый пойдет своей дорогой. – Как вижу, – сказал брат, глядя на мой клинок, – ты все-таки не продал этот меч. – Конечно! Чистый мифрил же! – широко улыбнулся, скача на коне, выделенном братом. Ветер с шумом хлестал в лицо, дыхание время от времени захватывало от порывов. Наездники безмолвно двигались сзади. – А мифрильную кольчужку-то продал, – хитро ухмыльнулся Винлен. Его доспехи блестели. Некогда плывущие над головой облака исчезли, отдав власть насыщенно-голубому небосводу. Ярко светящее солнце сочно освещало дорогу, по которой мчалась высокопоставленная конница, но лучи падали и на лицо, слепя. Впрочем, это вызывало лишь восторг. Светило не палило, но грело, лучезарно улыбаясь всему живому. Слева уходил на юг лес, а справа, недалеко от дороги, текла река, пытаясь догнать водами кавалерию. – А кольчуга – лишняя штука. Я дерусь не так уж и часто – зачем же мне доспехи? – сказал я. – Тем более, это лишняя тяжесть, да и ненужные взгляды приковывает… – Мифрил не такой уж и тяжелый, – подмигнул брат. – Но я знаю главную причину, по которой ты не носишь доспехи. – Какую? – с улыбкой стал разглядывать скачущего рядом Винлена. – Ты – лучший фехтовальщик на тысячу миль вокруг. Тебе они просто не нужны. – Не льсти мне, брат, – засмеялся. – Да при чем здесь лесть? Ты же при мне дюжину воинов уложил! Ррраз – и все, почесывая затылок, на лопатках валяются. Главное, целы и невредимы. На это, брат, никто больше не способен. – Да они ж пьяные все были! – Не пьяные, – парировал Винлен. – Просто чуть-чуть выпили. – Но как они могли чуть-чуть выпить, когда и меч-то держали криво и боевой клич орали невнятно? – я фыркнул. – Да ладно тебе! Только такой фехтовальщик как ты смог достать этот меч, – указал Винлен на мой клинок. – Мне просто повезло. – Да ну тебя! Обычные вещи признать не можешь… Разговаривая о прошлой жизни, былых геройствах и постоянно перешучиваясь, ехали мы несколько часов. Но тут Винлен взял нехорошую ноту, начав неприятный мне разговор: – Брат, а почему бы тебе не бросить с этим? – С чем? – напряженно спросил. – Да не придуривайся! Я, конечно, о той жизни, которой сейчас живешь, – сурово молвил Винлен. – Завязывай с этой чушью, бродяжничеством! – Я не хочу завязывать, – подняв брови, сказал спокойным голосом. Радостное настроение брата вдруг бесследно исчезло, сменившись строгостью и нотками крика: – Почему же? Чем тебе нравится эта жизнь? – Это мое… призвание, что ли. – Твое призвание – быть нищим?! Какая чушь! Давай, брат, поехали со мной во дворец! Ты же, в конце концов, герцог!! – Винлен почти кричал. – Я больше не герцог, – тихо ответил, опустошенно смотря на проносящуюся под ногами дорогу. – Дворцовая жизнь не для меня. Я продал свое имение и раздал все деньги беднякам. Я не могу и не хочу быть знатным и богатым. У меня не получается жить в роскоши. – А быть нищим разве лучше? – В этом нет ничего плохого. Просто мне от жизни ничего не надо. Я счастлив не иметь богатства. Не желая ничего, от каждой мелочи получаю кучу радости. Зачем мне дворцовые интриги? К чему проблемы? Я же один из самых счастливых людей! И не хочу ничего менять в жизни. – Я знаю, кто ты… Ты, брат, чертов философ! – сменил вдруг Винлен крик на хохот. – И из-за каких-то непонятных мыслей портишь всю жизнь… Брат, она не вечна! – печаль опустила его голову. – Я прожил уже больше половины жизни. И года, когда без всего начал бродить по свету – самые лучшие. Винлен, подняв голову, грустно посмотрел вперед. Мы мчали навстречу закатному солнцу, пытаясь догнать непостижимое алое светило. Тьма охватывала небосвод, а кровавая рана расползлась по горизонту, пророча наше будущее. – Брат, – молвил я после паузы печального молчания, – мы с тобой совсем разные люди. И это несмотря на то, что кровь в нас течет одна. Если тебе вдруг нужна помощь – говори. Я на все пойду ради тебя. Если у тебя проблемы во дворце, я обязательно помогу. Я сделаю невозможное, только бы дать тебе опору. – Не-е-т, – отчужденно ответил всадник. – У меня все хорошо. Я только хотел, чтобы ты хорошенько подумал и сделал свою жизнь лучше. – Моя жизнь как никогда хороша, – я печально улыбнулся. – Но… Если что, брат, говори. Если попадешь в неприятности, дай знать. Я жизнь за тебя отдам! – Ты же меня знаешь, – я ухмыльнулся. – Я всегда свои проблемы решаю сам. И никогда никого не прошу о помощи. – Знаю, да. Но, если что!.. – Конечно брат, – я с грустью посмотрел на Винлена – он был печален. – Слушай… а ты сам чем сейчас промышляешь? – Ну… как бы это сказать… – неуверенно проговорил он. – Опять воюешь? – спросил с долей грусти. – Да, – неохотно ответил Винлен. – Пытаюсь как-то расширить свои владения. Знаешь, положение герцога обязывает. – И что, – пессимистически глянул вдаль, – расширил? – В какой-то степени. Сейчас воюю не так часто, как раньше, но… – всадник о чем-то задумался. – Брат, завязывал бы ты с этим. – Да, хорошо бы было. Только не получится. Слишком… слишком сильно погряз во всем этом. – Из-за таких вот междоусобных войн, – мрачно сказал я, – держава скоро развалится. – Да уж, – отчужденно проговорил герцог, – это точно. Но обратного пути нет, понимаешь? – Ну да. Только почему бы тебе не плюнуть на все, а? Брат, взявшийся за меч, от меча и умрет. Ты убивал и, к сожалению, тебя самого убьют. С этим ничего не поделаешь – таков уж закон жизни. – А ты? – Винлен с интересом заглянул мне в глаза. – Ты – лучший фехтовальщик, но убивал? – Нет, брат, – я посмотрел в пустоту. – Никогда даже и не думал кого-нибудь убить. Фехтование для меня – способ самосовершенствования, но никак не убийства. После этих слов, разговор прекратился. Какое-то время скакали в молчании, но тут: – Но! – крикнул брат, пришпорив коня и жестом указав кавалерии ждать на дороге. Я, ускорившись, последовал за ним. Дорога текла параллельно реке. Винлен свернул с тропы к берегу, промчался мимо кустов и, остановившись у воды, слез с коня и начал молча смотреть на несильное течение. – Здесь что-то особенное? – я спустился с лошади и огляделся. Высокая трава резко указывала границу между прозрачной – можно разглядеть даже каменистое дно и снующих то тут, то там рыбешек – водой и твердью. Поваленное ураганом дерево, мостом лежало над рекой. Сухие, почти полностью обломанные, ветви торчали из его коры, обросшей мхом. Другое древо, еще живое, но уже старое нависло над рекой, будто сгорбившийся дед над внучкой, создавая тень на алой от закатного солнца воде. Голые корни устало ползли с берега в воду. – Нет. Просто… просто хотел дать тебе это, – Винлен снял с рукояти меча яблочко, достал оттуда маленький камешек и протянул мне. – Что это? – Это мой тебе подарок. Возьми его. С неуверенностью смотря на брата, взял камень. Черный, с горстью беленьких точек, словно в миску подсолнечных семечек замешали чуток риса и кучку блестящих, переливающихся всеми цветами радуги, крапинок-бусинок. Камень казался совершенно обычным, значит… – Он магический, – в моем голосе смешались нотки вопроса и утверждения. – Да, но это не имеет значе… – Что он делает? – хмуро перебил брата. Он робко посмотрел под ноги: – Он… он дает тебе жизнь, – тяжело выдохнув, ответил Винлен. – Что это значит? – спросил повелительным тоном. – Это значит… это значит, что ты теперь бессмертен. Если тебя вдруг убьют, камень воскресит тебя. Но помни, только один раз. – Брат, а как же ты? – я почувствовал, что у меня между бровей появилась складка. – Мне… у меня уже есть такой… – как-то неуверенно проговорил Винлен, стараясь не смотреть в глаза. – Я не могу взять этот подарок. – Ты должен, – брат сурово посмотрел на меня из-под бровей. – Нет – ты обязан, – проговорил он сквозь зубы. – Я чувствую… – Винлен тут же стал печален и опустил взор. – Что ты чувствуешь? – я напрягся. – Э-э… Ничего. Это не имеет значения… – у брата на лбу появилась испарина. Медленно перевел взгляд на камень, потом на свой меч. Не долго думая, снял с эфеса яблочко и заключил в полую область подарок. – Спасибо тебе большое, брат, – медленно подойдя вплотную к Винлену, крепко обнял его. – Так значит, вы герцог? – волшебник с любопытством смотрел на бродягу. – Нет, – скиталец опустил печальные глаза. – Это мое прошлое. Он положил ладонь на рукоять меча и нежно погладил яблочко. Глаза бродяги тут же наполнились слезами. – Подарок брата, – почти неслышно прошептал он. – Спасибо тебе, брат, – сказал скиталец, будто в трансе. Потом тяжело вздохнул и серьезно посмотрел покрасневшими очами в глаза волшебнику. – Так что там со свитком? Маг, подняв брови, опустил глаза на пергамент и задумчиво погладил бороду: – Свиток рассказывает о достаточно интересной вещи. Здесь говориться, – волшебник, выдержав паузу, посмотрел на бродягу, – что Бог, создавший людей на самом деле Темный. Он – духовное зло. А люди – Его приспешники, почти как бесы. Люди постоянно выполняют волю Бога Тьмы. Как видишь, – маг иронически усмехнулся, – очень удачно. – Теперь я все понял, – незримая рука подняла скитальца со скамьи, в очах загорелся огонек. – Теперь все ясно, – он с легкой улыбкой посмотрел на волшебника. – Тайна раскрыта. – Так что же вы поняли? – волшебник внимательно смотрел на скитальца. – Видите ли, вскоре мы с братом добрались до Храма Гавран. Издали смотреть на постройку ну никак не получалось без восхищения. Среди кучи раскиданных по местности маленьких домишек он выглядел как парящий вокруг муравьев огромный коршун. Каменные хижины были серы. Храм напоминал легион пик, по разной длине воткнутых в землю. Форма фундамента, насколько мог определить глаз, отдаленно напоминала круг, но со множеством острых углов. Каждый кирпич, каждый камень, казалось, был вытянут стремлением оказаться близ Бога. Высокие острые окна, двери – все желало уединения со Всевышним. Храм пытался взлететь сплошными острыми окончаниями, оторвавшись от грешного мира. Он символизировал человека – черен от грехов, пропитан мрачностью, но, не смотря ни на что, стремящийся на Небеса. Сердце легонько шептало: что-то в храме особенно. – Вот он, Храм Гавран, – с улыбкой сказал брат, никак не в силах наглядеться с холма на новую постройку. Взор его излучал восхищение. Но шепот сердца не позволял мне уподобиться брату, отдавшись восторгу – хмурость захватила лицо. – А почему ты выбрал для строительства именно это место? – я глянул на Винлена. – Это не я выбрал… а жена. Именно Уласи хотела построить Храм Гавран. А место это она выбрала из-за, – брат посмотрел на меня, – из-за святости земли. – Он снова взглянул на открывающийся с холма вид. – Здесь святой город, – Винлен еще какое-то время созерцал постройку, потом пустил коня галопом. Внутри оплот богомольцев казался гораздо больше, чем снаружи. Рифленые колонны возносили свод, и, в то же время, не давали ему, оторвавшись, оказаться близ Небес. Храм взлетал; все в нем парило над сем миром. А солнце, уже так близкое, светило в огромные витражи, украшенные яркими узорами. Лишь из окон лился свет – опущенные с небес светильники были не зажжены; получался полумрак. Шаги гулко терялись в священной тишине. Подняв голову вверх, почувствовал себя вольной птицей. Храм даровал чувство полета. – Все, – тихо и заворожено молвил Винлен, но его голос показался громким, – храм наконец-то построили. Брат с блаженством кругами ходил по своей постройке и тут, остановившись, широко улыбнулся стоящей у острого арочного входа женщине, облаченной в темное богомольное одеяние. Мгновение – и он метнулся к ней. Сильные объятья с крепким поцелуем надолго объединили их. – Уласи! – услышал страстный вдох брата. Жена никак не могла наглядеться на мужа, точно алчущая на предмет вожделения, с той лишь разницей, что ощущалось внутреннее сияние Уласи. Винлен полностью впитывал ее тепло, и тут же возвращал, многократно преумножив. Но мрак закрался мне в душу. Чудилось, будто каждый камень в стенах храма имел сотню глаз, бессовестно пялившихся на меня. Казалось, все нагло рассматривает мою сущность, безбожно высасывая соки жизни. Недовольно поежившись, оглянулся. Никого, конечно же. Только откуда сие чувство? Уж не родственница ли ему – паранойя? Нет. Уласи перевела взгляд с мужа на меня. Влюбленность, излучаемая ею, тут же сменилась хитрой ухмылкой. Жена брата начала медленно ко мне ступать. – А, – с улыбкой положил ей Винлен на плечи руку; он не заметил странного изменения в поведении жены, – познакомься с моим братом, Неакимом. Воспользуйся, так сказать, моментом общения с ним, – брат счастливо рассмеялся, – а то потом не скоро получится увидится с ним. Видишь ли, он ведет… так сказать, вольную жизнь. Свободен как птица в небесах! Лицо Уласи не разделяло восторга Винлена – на ее лик будто опустилась тень. Чудилось, что ее кожа побледнела, иссохла, обтягивая череп. – Приятно, Неаким, с вами познакомиться, – богослужительница улыбнулась, но улыбка больше напоминала оскал. Мои ноги подкосились, сердце отчаянно забилось. Мрак, исходящий от Уласи, очутился в сердце. Ее лицо напоминало вид мертвеца, но глаза были полны жизни. Они полностью – от белых яблочек до черных зрачков – налившись кровью, блеснули алой вспышкой. Пошатнувшись, сделал шаг назад. Рука безвольно потянулась к рукояти клинка. – Ничего не выйдет, – заметив это действие, произнесла ледяным голосом Уласи. – Ты слабее меня. Все вокруг куда-то исчезло: и брат, и устремленный в небо мрачный храм. Даже пол исчез – все окутала мгла. Будто затмение солнца уничтожило свет. Лишь дьявольский вид священнослужительницы никуда не исчез – она стояла рядом с яростной ухмылкой-оскалом. – У тебя есть одна моя вещь, – голос женщины звучал ненормально – так не может говорить человек. Это смесь шипения с рычанием, но и животные не в силах издавать сии звуки. – Отдай мне свиток. – Я… я… – перед глазами появились светящиеся разными цветами точки. Я схватил меч, дабы показать свою силу, но все окуталось тьмою, поплыло куда-то вверх и в сторону. Разноцветных точек стало больше, они слиплись воедино, создав вспышку света, переросшую в кроваво-красную пелену. Мгновение – и все исчезло, погрузившись во мрак. Вдали – будто я находился на дне колодца, а сверху меня звали – прерывая бессознательное состояние, раздался голос брата. Звук начал приближаться, беспокойные нотки в зове стали усиливаться. Я открыл глаза, сфокусировал взор. Винлен, согнувшись, обеспокоено смотрел на меня. – Ну слава Богу! – голос его начал звучать уже нормально – вблизи. – С тобой все в порядке, – облегченно произнес он, тяжело вздохнув. – Где я? – прокряхтел, ощутив подступивший к горлу тошнотворный комок. Попытался привстать. Одетый (даже с пристегнутом на поясе мечом), я лежал на чьей-то кровати. Одинокая свеча тускло освещала маленькую комнату с каменными стенами; за окнами была ночь. Чувствовалась прохлада. Стены вдруг закружились, я кашлянул с огромным желанием освободить желудок от содержимого. Но, сдержавшись, снова лег на постель и зажмурился. – Лежи, брат, – я ощутил на лбу тепло ладони Винлена. – Ты сейчас в городе, я только что принес тебя в хижину. – Что… что я здесь делаю? – открыл глаза – вся картинка плыла. Я скрючился и меня вырвало прямо на постель. – Черт возьми! – выругавшись, выплюнул изо рта остатки рвоты. – Держись, брат! – голос герцога звучал отчаянно. – Соберись с силами – и все будет хорошо! – Дьявол тебя подери, брат!! – заорал. – Да объясни ж наконец… что случилось? – меня тут же свела судорога кашля. – Хорошо-хорошо! – я чувствовал, как Винлен гладит меня. – Моя жена, она… – брат, замаявшись, не знал, что сказать. – В общем, ей нужен от тебя какой-то свиток. Там, в храме, она у тебя его просила. Но ты ничего не дал, только, кажется, выругался и отчего-то потерял сознание. Улани хотела тебя обыскать, но я этого не дал ей сделать. Начали собираться богомольцы, они тянулись к тебе. Я разъярился и на всех наорал. Тогда отнес тебя сюда и сказал своим рыцарям охранять вход в этот дом, теперь же… На улице раздался звон меча, чей-то вопль. Сначала один, потом второй, третий… Криков было так много, что, казалось, кого-то вживую разрезают на части. Тут же почувствовал нахлынувшие силы – кровь забурлила адреналином. Кое-как привстав на кровати и отчаянно сдерживая очередной приступ рвоты, посмотрел на брата. Тот с широко раскрытыми от шока глазами уставился на меня; со лба тек пот. Он медленно перевел взгляд на дверь. Звуки битвы на улице стихли, наступила гнетущая пауза. Из щелей двери начал валить свет. Сначала тусклый, но быстро разгорающийся до нестерпимо яркого, более слепящего, чем солнце. Я ничего не чувствовал, кроме медленно пробежавшегося по спине ледяного холодка. Напряжение нарастало. Свет, невероятно сильно разгоревшийся за дверью, вдруг погас. Дверь тут же с грохотом легиона громов снесло с петель. Из ночи в хижину вошла, оставляя за собой кровавые следы, дюжина облаченных в черные одеяния богомольцев с красными руками. Алая жидкость с пальцев капала на пол. Во главе ступала Улани; на ее лице блестела чужая кровь. – Ты должен отдать мне свиток, – зашипела женщина, оскалившись. – Улани, любимая, отстать от него, – молящее подошел к ней Винлен. – Не надо защищать его! Пусть он вернет то, что по праву принадлежит Церкви, – напряженно взглянула она на мужа. – Мы должны знать, что написано в свитке! – Улани, не надо, – брат нежно обнял женщину за талию. – Он все равно поступит только по-своему. – Ты не понимаешь, Винлен, – между ее печальных бровей появилась складка. – Это Божья угода! В свитке написано обращение к нам. Перед глазами появились разноцветные точки, я почувствовал, что вот-вот снова потеряю сознание. Но нашел-таки в себе силы выдавить из желающей блевать глотки слова: – Я тебе ничего не отдам. Свиток мой. Яростная гримаса исказила лицо Улани: – Тогда ты умрешь! – Нет!! – взял, тряхнув, ее за плечи Винлен. – Ты не убьешь моего брата! – Тогда милый… – напряженное лицо Улани захватила боль грусти. – Тогда я убью и тебя. На то воля Божья… – Мне все равно, – лицо Винлена излучало отчаяние. – Главное – жизнь брата. – Ты ничего не понимаешь! – вдруг закричала женщина. – Я исполняю волю Бога нашего! Ты же верующий человек! Неужели пойдешь против Бога, но за какого-то брата?! – с презрением выплюнула она последнее слово. – Я один пойду против всего мира, но за брата, – выдавил сквозь зубы Винлен. – Даже… даже против меня? – Улани подняла брови. – Даже против тебя, любимая. И против всех богов на свете. – Бог один! – Мне без разницы! Когда Бог говорит, что надо убить самого дорого человека, я прокляну его. Бог!! – завопил Винлен в ярости, подняв к Небу руки и голову. – Я проклинаю Тебя!!! – Богохульство… – прошептала в шоке Улани. Винлен обнажил меч и яростно глянул на жену: – Если хочешь убить моего брата, то только рискни! – зарычал он. Все богомольцы сурово смотрели на него исподлобья. Я попытался хоть как-то помочь брату, привстав с кровати, но все безуспешно. – Милый мой, – с грустным лицом сказала Улани. – Из-за того, что твои рыцари не захотели меня пустить, я растерзала их тела. Они все мертвы. – Сука, – рычал брат. – Да будет проклят миг, когда я полюбил тебя! Брат взмахнул мечом, пытаясь нанести удар, но тут же из рук женщины вырвалась вспышка света, устремившаяся на него. Плечо Винлена оторвало, а искалеченное тело отлетело в угол комнаты. В воздухе на мгновение завис кровавый шлейф, но тут же с плеском рухнул наземь. Я услышал шипение и бульканье выплескивающийся крови и вопль брата от боли. – Ах ты!.. Мразь!!! – заорал я так сильно, что почувствовал сильнейшее жжение в горле. Попытался вскочить с кровати, но упал на пол. Подняв отяжелевшую голову, яростно глядел на Улани, желая только одно. Убить. Чувство, доселе невиданное, но невероятно сильное – возможно, мощнее даже любви – полностью охватило сознание. Я, лучший, по словам брата, фехтовальщик, первый раз в жизни хотел убить. – Милый мой Винлен! – зарыдала женщина. – Что же ты заставил сделать меня! Милый!.. Прости меня, я… я… – она упала на колени, обхватила ладонями лицо и завыла, будто волчица, потерявшая по вине охотника всех волчат. Ее плечи так сильно дергались… – Я не хотела этого… Богомольцы бездвижно стояли и с непониманием смотрели то на меня, то на истекающего кровью брата, то на свою предводительницу. Улани как-то неестественно громко всхлипнула и исподлобья дьявольски посмотрела на меня. Ее глаза налились кровью. – А все из-за тебя! – зашипела она. Священнослужители воздели руки, над головами возник разгорающийся свет. Улани направила на меня ладони. Я последним в жизни рывке попытался кинуться на ненавистного нелюдя, но меня ослепила вспышка. Проморгавшись, увидел, что перед Улани лежало мое обезглавленное тело. Из ровного среза на шеи с шипением выхлестывался фонтан алой жидкости. Все облаченье проклятой женщины пропиталось кровью. Я заметил, как по полу, прямо перед глазами, растекалась красная лужа. Поток крови, хлещущей из шеи, начал ослабевать. Булькая, переменным напором все еще бьющегося сердца артерии выплюнули остатки крови. Но… не смотря даже на оторванную голову я ощущал свое туловище… Я попытался двинуть рукой – и заметил, как ладонь обезглавленного трупа колыхнулась. Попробовал привстать – тело поднялось на четвереньки. Отсутствие головы по ощущениям себя даже и не замечалось. Я заставил ползти тело к голове. Оно медленно развернулось и, цепко хватаясь за окровавленный пол, поползло ко мне навстречу. Из среза шеи торчали кость и суставы с артериями, все еще конвульсивно сокращающимися. – Отчи наш, сущий на Небесах… – зашептали попятившееся назад богомольцы. Тело с трудом приползло ко мне, взяло голову и поставило на место. Почувствовав, что она мгновенно приросла, попытался встать. Это получилось без особого труда – головокружение, слабость и тошнота исчезли. Ощущалось мощь возрожденного тела. Только слегка болело и жгло в области шее. Взгляд священнослужителей излучал ужас. Я, оскалившись и отдавшись бурлящей в жилах невероятной силе, вынул из ножен меч. – Умри! – зарычал на Улани. Мифрильный клинок сверкнул в темной комнате. Взмах – и женщина схватилась за живот. Ее округлившиеся глаза с шоком уставились на меня. Она медленно убрала руки. Из живота вывалились кишки, покрытые слизью и кровью. Жена брата пошатнулась и рухнула в лужу крови, где некогда лежало обезглавленное тело. Богомольцы с ужасом смотрели на меня, медленно пятясь назад. – Сгинь, сатана! – вымолвил кто-то из них. Резким движением перерезал ему горло. Он схватился за кровоточащую рану, но напор был слишком силен – кровь хлестала даже из ладоней. Остальные священнослужители подняли руки, выдавливая из ладоней свет. Но я стал самой Смертью. Чудовищный танец завладел моими движениями. Меч сверкал, кровь плескалась, отсеченные конечности летели в стороны. Вот отрубленные руки, некогда вызывавшие свет, что исполнял волю Бога. А вот и отделившаяся голова; она с ужасом уставилась на меня. Тут разрубленное пополам тело, а тут кишки, которые вывалились из него. Вокруг сплошная смерть. Меч, никогда не знавший в моих руках вкуса крови, вдоволь насытился ею. Ему с избытком хватит на целую вечность. Бойня длилась недолго. Великолепное мастерство фехтовальщика сделало свое черное дело – гора разрубленных на части трупов валялась в маленькой хижине. Запах расползающейся крови, что цеплялась за деревянный пол горячими коготками, резал нос. Среди трупов стонал от боли искалеченный человек. Хладнокровно кинув на него взгляд, вонзил в сердце клинок. Лицо священнослужителя исказила судорога пытки. Выдержав полминуты его страданий, выдернул меч. Кровь выплеснулась из груди. Никакой фонтан во дворцовом саду не способен сравниться с обилием этой красной жидкости. Какие-то несколько мгновений окрасили все в алый цвет. Я полностью погрузился в кровавую баню, испытывая от этого бурю эмоций. Ощущая остывающую на лице чужую кровь, казался себе дьяволом во плоти, и это вводило меня в восторг. Вот она, жажда крови! Но тут услышал легкий стон Винлена и кинулся к нему, упав на колени. Ярость мгновенно исчезла, душу охватила адская пытка. – Брат… Брат мой. Он медленно поднял усталые глаза, посмотрел на меня. Я заглянул в них. Очи выражали измученность от бытия; они отразили грань жизни, готовность умереть. Но при этом я чувствовал во взгляде легкую искорку страха от неизвестности – что за чертой? Искра вспыхнула и исчезла в бездонной глубине желания погрузиться в вечный покой. И только потом увидел в глазах печаль и легкую досаду, что все закончилось так банально. Я почувствовал, как слезы у меня сами потекли по лицу; безвольно моргнул пару раз, прогоняя предательскую влагу. К лицу брата прилипла кровь, такая родная, близкая сердцу. Я старался не глядеть в сторону оторванного плеча и пытался вспомнить радостное лицо Винлена. В детстве мы так часто любили хулиганить, веселиться, беззаботно драться на деревянных мечах. Я хотел запомнить его не слабым, отдавшимся в объятья смерти, а счастливым, как в юности, и сильным, бесстрашным мужчиной, готовым вместе с рядовыми воинами кинуться в сечу. Но это как-то не получались – в глазах моих навеки застыло измученное от жизни лицо. – Зачем… – зарыдал я. Сердце обливалось слезами. – Зачем ты мне отдал камень? – Брат… – донесся тихий, пропитанные нотками смерти, голос из посиневших уст Винлена. – Это мой… мой тебе подарок… Я подарил… подарил тебе самое дорогое… Это… это жизнь… Волшебник печально посмотрел, как бродяга опустошенно положил на эфес руку. – Подарок брата… – прошептал скиталец. – Нет, ты не отдал мне свою жизнь, а заработал себе вечную. Ты навсегда останешься в моем сердце, – отчужденно проговорил он. Вид скитальца, насколько понял маг, излучал нежелание жить. «Бродяга устал, – рассудил волшебник, почувствовав, как у него между бровей появились напряженные складки. – Он устал от мук, устал от жизни. Быть может, мечтает умереть, дабы поскорее встретиться с братом. Но он… – маг погладил бороду, – он заблуждается в одной вещи». – Теперь все понятно с этим Богом Тьмы, – пробубнил скиталец, скорчив злобную мину. – Он само зло и издевается над людьми – своими детьми. Вернее слугами… Потому что мучает их и убивает как только хочет. Заставляет спрашивать, в чем смысл жизни. А сам смеется, забирает у людей даже последнее, что можно украсть – смысл бытия. Что ж тут удивляться? Удивительное в том, что я сам не смог понять эту простую тайну. Какой же я дурак! Так что же? Будь ты проклят, Бог Мрака, Повелитель Тьмы!! – у бродяги поигрывали в напряжении скулы. Он, яростно сжав кулаки, злобно сверлил взглядом пустоту. «Может, все-таки раскрыть ему тайну? – вздрогнув от проклятья и недовольно сморщившись, подумал волшебник. – Он ведь в жизни ничего не желает, а раскрытая тайна хотя бы поможет ему жить куда легче. В конце-концов, он не будет объят ложью, как сейчас. – Волшебник напряженно разглядывал скитальца, терзаемого мраком. – Да, пожалуй, стоит ему это рассказать – он заработал сие знание. Правда, заплатил слишком высокую цену. Впрочем, кто я такой чтобы судить о воле Всевышнего?». – Знаете, Неаким, то, что вы сказали, не совсем правда, – маг недовольно поднял брови. – В свитке… ммм… написана ложь. Скиталец непонимающе посмотрел на мага: – Как это? Получается… получается, Бога Тьмы нет?.. – Есть. Только… – волшебник напрягся. – Я сейчас вам все расскажу. В голове мага метнулась мысль: «А стоит ли? Достоин ли бывший герцог знать такие тайны?» – но тут же прогнал ее. – Просто человек на самом деле… – продолжил он начатое. – Как бы это выразить? Ммм… Способен на очень многие вещи. Главное в этом – воля. Вам может показаться это сказкой, но научиться волшебству в общем-то способен каждый. Важна только воля. Именно из-за нее получаются вещи, которые потом обычные люди называют невероятными. Мысль может создать образ. Вот так, – волшебник посмотрел на стол – на нем вдруг появилось призрачное очертание стакана, наполненного какой-то настойкой. – А воля из образа делает, так сказать, твердую материю. – Стакан тут же стал обычным – как будто вышел из тумана. – Понимаете, к чему я все это? – волшебник с легкой улыбкой погладил бороду. – Люди, сами того не понимая, колдуют. Вот вспомните девяносто девятый псалом, четвертый стих: «Входите во врата Его со славословием, во дворы Его – с хвалою. Славьте Его, благословляйте имя Его». Ну, и что в итоге? У людей вечно мрачнее мысли, в церковь ходят не со славословием, а с желанием замолить грехи. Люди проклинают Бога из-за своих неудач и совсем не понимают, что Всевышний любит тех, у кого жизнь тяжелее. Какое уж тут «благословляйте имя Его»?! А вспомните второй стих. «Служите Господу с веселием; идите пред лицо Его с восклицанием». Разве люди излучают веселье? Да они скорее поверят, будто их Отец – дьявол, нежели будут служить Господу с веселием! Вот и получается, что тысячи тысяч людей, будучи все колдунами, со своими мрачными мыслями и волей проклятий создали не этот стакан браги, – волшебник взял недавно сотворенную из воздуха настойку, – а самого Темного Бога!! Скиталец как зачарованный глядел на собеседника, внимая каждому слову. Маг, тяжело дыша, приложился к стакану браги. Отдышавшись, продолжил: – В Псалтыре очень даже точно обо всем этом упоминается. «Познайте, что Господь есть Бог, что Он сотворил нас, и мы – Его».* А вот какого Бога люди с темными мыслями могут создать? Конечно Темного! – Так значит… каждый человек может колдовать? – бродяга как-то странно посмотрел на волшебника. – Каждый. – А какие тогда у колдовства границы? – скиталец просто пожирал взглядом мага. – Да в общем-то, можно сказать, что границ нет, – волшебник поднял брови. – Значит, я смогу встретиться с братом, – бродяга уже не спрашивал, но утверждал с крепчайшей алмазной убежденностью. – Тогда я отдам Винлену то, что он мне подарил, – маг поежился: ему показалось, будто очи скитальца сверкнули алой уверенностью. – Я вручу брату свой подарок. * Пс. 99:3 (прим. автора). Спасибо Злобному Колобку за идею Темного Бога как создателя людей август 2006, Рига 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
9'cent 0 Опубликовано: 24 августа 2006 прикольный рассказик... ты - САТАНИСТ!!! :11: 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Гость Zлобный Колобок Опубликовано: 25 августа 2006 З.Ы. Просьба в сатанизме меня не обвинять! :) сатанист скорее я тогда Спасибо Злобному Колобку за идею Темного Бога как создателя людей хы...афигел даже...не ожидал... p/s///хотя я те не разрешал писать на эту идею рассказ помнитбся...хм...хотя ладно, дуй с тобой....почитаю - будет критика...понял про что рассказ при прочтении одной только строчки... 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
ист_фин4ли 0 Опубликовано: 3 сентября 2006 Кардиологическое Досмотрев нецветные сны из четвертой по счету жизни, Мне и в пятой не отогреться без себя за своим стеклом. Что поделаешь. Так уж вышло. Снова в глупеньком организме Вместо крови качает сердце валерьянку и корвалол. 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
kluch 0 Опубликовано: 3 сентября 2006 Такая профессия устраивает ;) Кстати, можешь меня поздравить - сегодня узнал, что поступил в литературный институт, сдав все экзамены, кроме литературы (4 балла) на 5. У меня сегодня праздник :D На самом деле, не надо. Не так уж и много людей, окончивших литинститут, стали писателями. Просто за время учебы творчество настолько осточертело, что многие выпускники литературу как явление начинают воспринимать совершенно по*уистически. А я, кстати, немного му*ак, поэтому и поступил в литературный. Я присоединяюсь к поздравлениям. Скажи, а как твоя специальность называется, и какие предметы, ну кроме 10 видов литературы и 5 - русского языка, вы будете изучать? 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Хуматон 0 Опубликовано: 5 сентября 2006 (изменено) Я присоединяюсь к поздравлениям. Скажи, а как твоя специальность называется, и какие предметы, ну кроме 10 видов литературы и 5 - русского языка, вы будете изучать? Спасибо за присоединение. Специальность называется "писатель" или "прозаик". Факультет - "литературное мастерство", "литературная работа" или "проза". Просто в разных местах говорится по-разному. Помимо литератур (на первом курсе изучается современная, древнерусская, вся античная и имеется так называемое литературоведение) сейчас (на первом семестре и, повторюсь, на первом курсе) имеется старославянский, древнерусский, латинский языки, история России и древних цивилизаций и, конечно, физкультура. Вместо русского языка преподается практическая грамматика. Плюс творческие семинары. А почему ты вдруг заинтересовалась литературным институтом? Изменено 5 сентября 2006 пользователем Хуматон 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Maksim 0 Опубликовано: 5 сентября 2006 kluch Активист форумного движения Группа: HomeLan Member Сообщений: 60 Регистрация: 13-March 06 Пользователь №: 986 Пол: Female буэээ 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Хуматон 0 Опубликовано: 5 сентября 2006 Пол: Female буэээ А почему ты вдруг заинтересовался литературным институтом? Очепятка 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Maksim 0 Опубликовано: 5 сентября 2006 Очепятка Бывает :) Вместо русского языка преподается практическая грамматика. 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Хуматон 0 Опубликовано: 9 сентября 2006 Меня не так давно потянуло на романтику.Не судите строго, сама знаю, что всторое четверостишье не получилосьАх, эти средние века! Турнир и пир, романс и битва, Мужчины храбры не слегка, А их мечи остры, как бритва. За поцелуй прекрасной дамы Готовы подвиг совершить, Свернуть Гору и океаны... Все правильно,так должно быть. Но где же рыцарь в наше время? Где бродит он во мгле ночной? Как тяжело на сердце бремя? Когда он встретится со мной?.. Не знаю, чем это объяснить, но мне ужасно нравится твоя ритмика, певучесть стихов. И сейчас она ничуть не подкачала. Только во втором четверостишье ты сбилась с ритма. Отчасти, кстати, из-за плохой (глагольной - буэ!) рифмы "совершить"-"должно быть". Но мой тебе совет - в подобных стихотворениях стемись к метафорам. Сравнивай природу, животных с людьми, с их отношениями. Тогда получится как у Есенина - великолепная певучесть, прекраснейшая природная метафора, но отсутствие смысла. Вот в подобных стихотворениях оно как раз и не нужно. Главное, повторюсь, метафоры - именно из-за них поэзия называется поэзией, а проза с присутствием оных именуется поэтической. 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Maksim 0 Опубликовано: 9 сентября 2006 Тогда получится как у Есенина - великолепная певучесть, прекраснейшая природная метафора, но отсутствие смысла. С. Есенин Москва Да! Тепеpь pешено. Без возвpата Я покинул pодные поля. Уж не будут листвою кpылатой Hадо мною звенеть тополя. Hизкий дом без меня ссутулится, Cтаpый пес мой давно издох. Hа московских изогнутых улицах Помеpеть, знать, судил мне бог. Я люблю этот гоpод вязевый, Пусть обpюзг он и пусть одpях. Золотая дремотная Азия Опочила на куполах. А когда ночью светит месяц, Когда светит... чеpт знает как! Я иду, головою свесясь, Переулком в знакомый кабак. Шум и гам в этом логове жутком, Но всю ночь напролет, до зари, Я читаю стихи пpоституткам И с бандитами жарю спирт. Cеpдце бьется все чаще и чаще, И уж я говорю невпопад: "Я такой же, как вы, пропащий, Мне теперь не уйти назад". Низкий дом без меня ссутулится, Cтаpый пес мой давно издох. Hа московских изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне бог. _____ Нет смысла говоришь? 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Хуматон 0 Опубликовано: 10 сентября 2006 (изменено) С. Есенин Москва Низкий дом без меня ссутулится, Cтаpый пес мой давно издох. Hа московских изогнутых улицах Умереть, знать, судил мне бог. _____ Нет смысла говоришь? Блин, ты меня просто рассмешил :D Я же не говорил о всем творчестве товарища Есенина, а? ;) З.Ы. Классное стихотворение - как приятно его прочитать в очередной раз! Изменено 10 сентября 2006 пользователем Хуматон 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Maksim 0 Опубликовано: 10 сентября 2006 Блин, ты меня просто рассмешил :D Я же не говорил о всем творчестве товарища Есенина, а? ;) З.Ы. Классное стихотворение - как приятно его прочитать в очередной раз! Тогла надо было написать: как у многих стихотворений Есенина, или у не которых, а ты написал так, что понятно что у всех стихотворений смысла нет. 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Хуматон 0 Опубликовано: 10 сентября 2006 (изменено) Философское Затмение Благодарство Григорию Козлову за обсуждение и, связи с этим, рождение идеи рассказа - В мире много религий, - произнес Кирилл, задумчиво глядя на полупустую боклашку пива, стоящую возле лавочки, на которой он сидел вместе с другом. - Это-то верно, - кивнул Колян, глотнув ячменного напитка из пластикового стаканчика и, пессиместически посмотрев на друга, молвил: - Только религия - это вещь нехорошая. - Почему? - Кирилл стал внимательно рассматривать собутыльника. - Да очень просто. Понимаешь, религия не может быть правдивой. - Отчего же? - поднял брови Кирилл. Но поднялись они медленнее, чем ожидал молодой человек - пиво слегка расслабило его. - Все опять-таки очень просто. Религий слишком много. А общего между ними как раз не так уж и много, - с упором на слово "много" молвил Колян. - И что? - Кириллу не нравилась затронутая тема. - Как что? Неужели ты думаешь, - Колян с важностью поднял указательный палец, - что одна религия говорит исключительную правду, а другая - ложь. Так быть просто не может. Неужели один народ гениален и знает истинный лик Бога или богов, а другой - только обманывается? - Гм... - Кирилл налил в наклоненный стопарь пиво. - Может, ты и прав. - Конечно прав! Самообманываются все народы, а не отдельный! - Хочешь сказать, все религии - ложь? - Кирилл глотнул чуток пива. - Да, - с вызовом глянул Колян на собутыльника. - Тогда... - Кирилл снова выпил, задумавшись, - тогда получается несколько другая ситуация. Тогда получается, что все религии - как раз не ложь, а наоборот. Все религии - правда. - Как это? - нахмурился Колян. Кирилл, ощущая трепешущие в груди возбуждение, молвил: - Просто религия - это лучь солнца! - он, радостно глядя на друга, по-голливудски улыбнулся. - Ну... - в голосе Коляна чувствовалось непонимание. - Что, не въехал? Колян помотал головой; между его бровей была складка. - Вот он, луч! - показал Кирилл на небо. - А вот еще луч! Вот еще один! Сколько их? - Кирилл так широко улыбнулся, что ему показалось, будто зубы его сверкнули. - Много... - зачарованно прошептал Колян. - Их больше, чем звезд на небе! - воскликнул юноша. - Каждая религия - это Луч, но он - только далекий отголосок Светила. Так сказать, Луч - это путь к Солнцу. А вот именно Светило и есть Истина. Религии всегда имеют что-то схожее, они указывают на Истину. Лучи стремятся от Солнца к Земле, освещют ее. Впрочем, Светило все-таки та-а-ак далеко, а Лучи та-ак отличаются от Истины... Но все равно, схожести огромны! Улыбнувшись, Кирилл нарисовал пальцем на земле детское солнышко - круг и исходящие от него палочки. Колян с такой же улыбкой разлил алкоголь по опустевшим стопарям. - За Истинное Светило! - ткнул Кирилл пальцем в центр рисунка. Чокнувшись, молодые люди выпили залпом. Маленькая девочка испуганно взглянула взглянула на светило. Слепящий яркими лучами, так высоко находящийся круг заставлял душу малютки погрузиться во тьму. Посаженные с десяток лет назад деревья, точно как заросли кустов и сочные красками клумбы, ничего не подозревая о страхе девочки, были невероятно ярки; солнце светило особенно сильно. Оно почти не создавало теней; висело точно над головой, совершенно не перемещаясь. "Оно зависло", - с уверенностью заключила девочка. Но ей сейчас нельзя здесь находиться - надо скорее убегать. О Боже, как ей противен этот слепящий диск! Зачем он только нужен? Она, поежившись, разыскала взглядом тень. Хотелось нырнуть во мрак, спрятавшись подальше от солнца. Оно ведь такое плохое. Но девочка нашла в себе силы побороть страх. Нельзя смотреть на это светило - лучше взглянуть на что-нибудь другое. Пока еще есть время; главное - не опоздать! Малютка, кинувшись бежать по ярко-зеленому от ослепительного света газону, покрытой влагой - будто утренней росой, но на деле лишь недавно политой - выбежала на тропу. Выложенная из камней, дорожка пролегало ровным путем в сторону огромной каменной стены и теряющегося вдали выхода. На тропе суетились люди. Их было очень много, а озабоченные лица не нравились девочке. Впрочем, сами лица она плохо видела - люди же такие большие, а она такая маленькая. Вокруг только топали ноги. Но из-за большой толпы не все люди могли быстро пробраться к выходу (они ведь, несомненно, все спешили туда). И девочка впервые в жизни обрадывалась, что она маленькая - между больших людей оказалось легко пролазить, пробираясь к заветному выходу. "А туда, - подумала она, - все точно не успеют дойти. Только бы мне успеть!.. Впрочем, почему взрослые такие глупые? Нельзя ли было думать обо всем этом раньше? Теперь вот ломятся все к выходу...". - А знаешь, ты все-таки не совсем прав, - Колян хоть и сидел на лавочке, но это ему мало что дало - он слегка покачивался, и, казалось, уже падал. - В чем? - пьяные и явно изменяющие друг другу глаза Кирилла устремились на собутыльника. - Ну, с религиями. Хоть ты, - Колян уважительно положил ладонь другу на плечо, - все грамотно сказал, но... не совсем эта... прав. Религии не могут быть Лучом, - кинул он взор на нарисованные палочки, исходящие от круга. - Почему? - Потому что Лучи могут быть только верой. - Ну а почему не религией? - удивленно спросил Кирилл. - Потому что, - глаза Коляна разбежались, - религия - это традиции плюс привычки равно контроль. А контроль не может быть дорогой к Солнцу. - Верно!.. - Кирилл тут же выпрямился. Он был даже уверен, что его глаза сверкнули. - Путь к Светилу может указывать только вера. Только она может быть Лучом! - Кирилл почувствовал, что озарившая его идея даже убила опьянение. - Точнее... нет, даже не вера. Философское верование. Да! Потому что именно оно рождает религию. Колян с распахнутыми глазами смотрел на друга. Кирилл даже улыбнулся - его позабавило выражение лица товарища. Казалось, Колян захотел что-то сказать, но хмельная голова, похоже, уничтожила все его мысли. - Вера - это все. Философия способна объяснить очень много, но в это можно верить, а можно и нет. Философское верование, породившее религию, становится одним из Лучей. Философия различна, но любая из них указывает путь к Солнцу. - Точно, - зачарованно слушая друга, высосал Колян из баклашки остатки пива. - Если у тебя нет веры, если философия не указывает тебе путь к Истине, то ты не безбожник, как считали, скажем, в Древней Греции. И не еретик, как считали уже в Средневековье. Нет. В этом случае ты, скорее, слепой. - Слепой! - воскликнул Колян. - Да-да! Именно слепой! Мы все слепые! - Что ты имеешь ввиду? - нахмурился Кирилл. - Просто мы не видим Лучей! Мы даже не можем их видеть. Смотрим на свет, и замечаем только тьму. Кирилл почесал затылок и, подняв брови, изрек: - Сейчас полное Солнечное Затмение. Луна по имени Наука среди бела дня погасила Свет, скрыла Лучи. Солнце теперь не видно. Вот и получается, что сейчас самый расцвет Затмения, Тьма Науки окутала мир, убив Свет, указывающий Путь к Истине. Но когда-то Затмения не было, Лучи мог видеть кто угодно. Но ничего, Затмение не может длиться вечность: всего несколько минут - и выглянит Солнце. Лучи станут видимыми. А сейчас в их существование можно только верить. Люди не видят Свет, но верят, что Лучи где-то есть. А пройдет не так уж много времени - и Светило выглянит из-за Луны, Свет начнет постепенно видеться. В него уже не надо будет верить, мы просто будем о нем знать. Друзья замолчали. Кирилл зачарованно рассматривал ничто, а Колян глупо глядел на пустую бутылку, но потом тихо произнес: - Во мы загнули!.. Получается, - почасал он подбородок, - настоящая мудрость рождается только с пивом на лавочке. Еще некоторое время молчали, но: - А что будет с человеком, когда тот умрет? - спросил Кирилл, но тут же, воздев палец к небесам, сам ответил на вопрос: - Он, как писал Кастанеда, становится всем. Черви разъедают его труп, человек начинает чувствовать себя землей. Его сущность червями расползается по миру. А червей съедают птицы. Человек чувствует полет. Птицы гадят, и человек отделяется от своего места смерти на многие километры. В землю пускают корни деревья, и человек становится растением. Он становится всем, вопспринимает себя как весь мир! Со временем он и становится всем миром, соединяясь при этом с другими сущностями. А мир способен воспринимать все Лучи, он знает, каково на самом деле Истинное Солнце. Вот и получается, что после смерти мы познаем Истину... Колян машинально глотнул пустоту из давно осушенной бутылки. Девочка с облегчением вздохнула, добравшись до выхода. Она подняла голову - стена устремлялась высоко-высоко вверх, поддерживая небо. Да-да, именно поддерживая. "Как греческий Атлант", - подумала малютка. Стремясь в высь, стена точно упиралась в небосвод. Вернее, небосвода как такового не было - огромный купол навис над всем городом. "Его построили давным-давно, - начала рассуждать девочка, - еще до того, как я родилась". Но тут стена пропала из виду - малютка, пробираясь мимо больших людей, зашла под арку. Она пролезла на выходе через турникет. Два ряда стеклянных - точно как в метро - дверей вскоре оказались за спиной. На них были надписи белой краской: "Выход закрыт - опасная зона". Девочка с некоторым испугом уставилась на круглый выход в виде шестеренки, ведущий во внешний мир, где тоже толпились люди. Взрослые пропустили малютку вперед. Наруже она, устремив взор на небосвод, даже раскрыла рот. Чувство восхищения, родившееся в сердце, отрастило ангелоподобные крылья и устремило душу ввысь, даровав девочке чувство полета. Голубизна с несколько мрачным оттенком синего пропитала небосвод. Тучи, вероятно догадываясь о последних мгновениях существования света, решили сегодня исчезнуть, отдав власть над небом иным силам. Солнце светило особенно ярко. Огромный, до предела наколившейся энергией диск, поглаживал тело горячей ладонью. Малютка оглянулась. Взору открылась вся масштабность сборища. "Здесь собрался весь город", - мелькнуло в голове. Девочка стояла на возвышении, а вокруг было так много людей! Миллионы голов с темными очками, разглядывающие небосвод, терялись где-то за горизонтом, будто пшеничные поля в глубинке России. Все подняли головы. Девочка одела темные очки. Началось. Если малютка когда-нибудь попыталась бы описать свои эмоции от увиденного мрачного зрелища, она не в силах была бы подобрать слова. Это все равно, что атеисту пытаться рассказать о душе. Или: ни разу не видевшему в жизни слепому описать луч восходящего солнца, пробивающегося чрез листву деревьев в чащобе и оставляющего в воздухе дымные шлейфы от влаги. Кирилл посмотрел на Коляна - тот глядел на опустевшую баклашку и о чем-то думал. - Очень интересная штука получается... - задумчиво молвил он. - Ты про Солнце? - спросил Кирилл. - Да. - Я тоже об этом думал. - Солнце... - Колян запнулся. - Солнце же не так давно погасло. - Точно, - Кирилл снова заглянул в пустоту. Друзья сидели на лавочке в саду, защищенным от внешнего мира куполом. Потому как там, наруже, после угасания светила условия для жизни исчезли. Атмосфера начала разрушаться, а вечная тьма с миллиардами звезд стала небосводом. И каждая из этих серебрянных бусенок - отдельное Светило. Только они озаряют Лучами не Землю - до нас доходят лишь их блеклые силуэты. У Кирилла в голове поселились мрачные мысли. Он почувствовал, что его сердце стало безжизненно-мрачным, как нынешняя Земля. Юноша поднял голову. Искуственное Солнце пускало с купола ложные Лучи. Но красок от них оказалось куда больше, чем от Истинного Света. начало сентября 2006, Москва, Подмосковье Изменено 10 сентября 2006 пользователем Хуматон 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Хуматон 0 Опубликовано: 12 сентября 2006 Ишь, брат, куда тя занесло...Что-то ты нам не сильно светлое будущее нарисовал.Я только не совсем поняла, от чего девочка-то убегала, почему ей так в тень хотелось? Будущего я вообще не рисовал - просто взглянул на современность с иного ракуса ;) Вот это и называется моей любимой фантастикой - никакой фантазии, только философия. Впрочем, мудрость отчасти и есть фантазия... А девочка убегала от ложного солнца, стремясь к Истинному Светилу. Обрати внимание, когда она ушла из-под купола, солнце еще пускало лучи. Теперь подумай, чего это люди там, наруже, рассматривали на небе? Что вдруг началось? :) 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Эльза 0 Опубликовано: 16 сентября 2006 ТОже, что ль поучаствовать))) Окаянные дни. Окаянные дни Разорили страну. Ты назад не смотри - Ничего не вернуть. Мы слабые дети Двадцатого века. По нам плачет ветер И эхо на реках. Для нас неизвестно, Для нас нет желаний. Осколки протеста И лживых призваний. Мы - мост между теми, Кто был и кто будет, В бесплодных стремлениях Стать лучше, чем люди. (All rights reserved))))) Хм... Что-то есть. 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Цветок Помойки 0 Опубликовано: 16 сентября 2006 Мрачновато.Но мне понравилось!!!Только рифма всеж чуть-чуть хромает.Ну что это такое:дети-ветер?Или ты рифмуешь только первую и третью строчку?Тогда надо заменить"протеста" или "неизвестно", потому что они более менее рифмуются.На критику не обижайся, я только хочу, чтоб у тебя лучше получалось :) Спасибки! Только про рифму я немного не въехала - особенно про 1 и 3 строчки. И вообще о рифме: это песня, так что не совсем гладкая рифма ретушируется голосом))) 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Хуматон 0 Опубликовано: 16 сентября 2006 Затмение ложной истины, и появление истинной?(извини, что так коряво, но ты меня понял) Хе-хе, я лучше, как автор, промолчу :) В тексте ковыряются критики, а прозаики предпочитают интриговать, разрешая читателю ответить на все недосказанное собственными силами. В конце-концов, зачем фантазировать только писателю - чем же читатель хуже? ;) 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Danilozzz 0 Опубликовано: 5 октября 2006 на лекции в универе навеяло следующее: я хочу домой и спать, не хочу писать, читать, лучше дурочкой останусь! мне на это наплевать! этому четверостишью лет 7-8 уже, зато прямо в точку! :D 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
пsи(X) 0 Опубликовано: 5 октября 2006 на лекции в универе навеяло следующее:я хочу домой и спать, не хочу писать, читать, лучше дурочкой останусь! мне на это наплевать! Гы клево 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Хуматон 0 Опубликовано: 5 октября 2006 Это просто пи*дец - я рихнулся на литературе. Δαр НεмεсиΔы Литературному институту посвящается Κεφάλαιο I Ярчайшая молния осветила округу; разрастаясь, точно с мощью Тифона, грянул гром. – Зевс гневается, – промолвил я, с опаской глядя на низвергающийся с потемневшего небосвода дождь. Казалось, Посейдон – властитель моря, – и Зевс – царь небес, – заключили союз. Было страшно. Но сие не удивительно – правитель неба и земли опасен в ярости. Ибо гневить воздымателя облаков – удел самоуверенного глупца. Пригнув голову, я мчался по улице. Сверкнувшая молния выкинула погруженные во тьму – подобно той, что властвует в царстве Аида – деревянные хижины, пробегающие мимо меня. Гром, казалось, сотряс даже Олимпию. Сердце, осмотревшись и не найдя укрытия, устремило меня вперед, на поиски защиты от свергающегося свысока потока водных стрел. Миновав очередную кривую улицу, я выбежал в агору Афанеи, крупного города великого царства Ораиос. И в сей миг молния трезубцем воинственного Крониона метнулась в древо, что стояло предо мной; она была подобна копью без промаха бьющего Ахилла. Грохот оглушил меня; я, ослепнув, зажмурился. Пред глазами зеленело пятно от вспышки. Непоколебимая власть громовержца объяла меня и выдавила из уст шепот: – О Зевс, не гневься на меня! Я был всегда тебе покорен; к чему ты хочешь погубить меня? Я – муж, не познававший никогда проклятой скверны; а оную творить – понятие, неведомое мне. Владыка даймонов и всех божественных созданий, отчего ты держишь ярость на меня? И тут свершилось чудо – Зевес услышал мольбу мою. Шум капель, бьющих по крышам, кронам древ и камнем выложенной агоры, начал утихать. Громовержец, решив показать мне, что душа чувствует на том бреге Стикса, тут же избавил сердце от мук, вернув в сей бренный мир. Дождь кончил лить. Ощущая охватившую меня благодарность, я, воздев руки, устремил очи на небо; тело трепетало. Темны тучи безмолвно глядели на меня. Но тут почувствовал нечто странное. Показалось, будто повеяло могильным холодом; по телу пробежали мурашки. Мне чудилось, что я ощущаю чье-то присутствие. Оглянулся, посмотрел вокруг – никого. Замешательство легкой морозностью пробежалось по коже и углубилось в груди. Но ощущение близ меня некого мужа, пролетев вокруг площади, устремилось вдоль полумесячной улицы и замерло где-то в Акрополе . Оно звало. Нахмурившись, но полностью отдавшись любопытству, я добрался до Акрополя. Длинная лестница тянулась вверх, к отлично защищенной части города. Впереди, среди колонн пропилеи , парадного входа в Акрополь, узрел чью-то тень. Я взметнулся по ступеням, но та тут же исчезла. Медленно, постоянно осматриваясь, начал разглядывать среди колонн, подобным величием олимпийским богам, незнакомца. Снова повеяло холодом; за спиной услышал тихий голос: – Не смерть ли ищешь? Я обернулся. Предо мной стоял прислонившийся к колонне муж. Облаченный в черную одежду, он был в тени. С мощным телом он оказался, пожалуй, столь же юн, как и я. – Нет, – проговорил в ответ я, почувствовав, как погрузился в удивленье. – А жаль, – незнакомец ухмыльнулся. Как лев, встретившийся со жалкой антилопой и уверенный во власти своей отдать или забрать жизнь никчемного животного – так и сей муж самоуверенно глядел в мои глаза. – Тогда зачем меня ты ищешь? Но я вместо ответа спросил: – Кто ты? – Сейчас обычный муж, – улыбнулся незнакомец. – Но почему тогда я чувствую тебя? Как на бреге морозного моря с океана дует борей , так и холодом веет от тебя. И меня нестерпимо тянет узнать, что ты есть. Сие желанье овладело мною, будто вода, вливающаяся в глотку утопающего. Так все-таки, ответь, кем будешь ты? Незнакомец помрачнел; тенью отразилось его лицо: – Тебе пока что рано видеться со мной. И знать о том, кто есть я, тоже рано. – И тут же мрак с его лица исчез после слов: – Всему время свое. Так говорил он, подмигнувши, и начал спускаться с Акрополя по лестнице. – Постой! Ответь, когда я вновь тебя увижу? И будет ли вообще сие мгновенье? – Будет, – с той твердостью ответил муж, какая твердость есть у алмаза. Незнакомец прошел еще по нескольким ступеням, но вдруг остановился, развернулся, и заглянул издалека в глаза мои: – Я чувствую: боишься ты. – Правду молвишь; есть в душе моей немного страха, – нахмурился я. Муж в черном облаченье поднялся по ступеням и рассмеялся; в смехе том веселье было, но без иронии. – Чего же ты боишься? – Не знаю, – ответив, взор я опустил. – Конечно! – продолжил весело смеяться незнакомец. – Воистину ты гений – ответ твой мудростью пронизан, какой владеют, пожалуй, только старцы вековые. Знать, чего же именно боишься, ты не можешь; сие – тайна. Поэтому боятся мужи только неизвестности. Ведь как можно страшиться того, что ведомо тебе? Возьмем вот страх пред смертью; скажи, тебе известно, что за гранью жизни? – Харон, паромщик реки Стикс, – рек я, неуверенно взглянув на незнакомца. – Ты точно это знаешь? – лик мужа украсила довольная улыбка. – Нет, – поколебавшись, ответил я. – Но жрецы вещают… – Жрецы умирали? – перебил меня резкоречивый муж и я промолвил с робостью: – Нет. – Так вот оно! – незнакомец подмигнул мне. – С уверенностью вещать о смерти может только умиравший. О том, что в подземном мире твориться, никому из смертных неведомо. Поэтому ее – кончину жизни – мужа боятся. Сие ведь неизвестность. Я задумался. Муж оный прав – он воистину вещает мудрые слова. Ибо всегда пугающи тайны. Даже темная хижина наводит страх – неведомо, что сокрыто во мраке ее. Быть может, некий прислуживающий Аиду даймон? Сказать то точно никогда нельзя. – Вещаешь мудрость ты, – рек я, а незнакомец в ответ расхохотался: – О юный муж, ты мне по нраву! – веселием сиял ровесник мой. – Но внемли мне: скажу еще я философские слова. Вот ты согласен с бессмысленностью страха? Я кивнул: – Если рассуждать, уподобившись тебе, то можно молвить следующее. Страх – это опасливое ожиданье неизвестности. Но сама мысль пугаться неведомо чего глупа. О да, с тобой согласен я – бессмысленнен страх! – Доволен я, – продолжил незнакомец речь, – что сам дошел ты до правды сей. Но давай продолжим рассужденье. К чему вообще иметь во сердце страх? – Сие – лишняя вещь, – уверенно ответил я. – Именно! Легко ты мудрость схватываешь. Теперь представь, что в нашем смертном мире все – лишь мысли. Смотря на камень, ты его не видишь, но только думаешь о нем. А небо голубое оттого, что разум говорит тебе так. Представил? – Да, – напрягшись, молвил я. – Давай рассудим, к чему же человеку думать? Зачем сознание свое в заботы повседневны погружать? Ведь это суета сует; все в мире – только мысли. Попытка чего-нибудь достичь, полет к высотам, подобны скалам, что облаками окутаны – так в смутность погружены. К чему стремление в туманность? Мысли даруют твою сущность суете мирской. Избавиться от них – вот истинно блаженство, что прозвано катарсисом! – Тут слушаю тебя и кажется, будто катарсиса достичь совсем уж просто, – сказал я. – Конечно, просто! – широко улыбнулся незнакомец. – Катарсиса добиться может каждый и – поверь, дружище – сложности в сем нету никакой. Таинственный муж подмигнул и с речью на устах: – Теперь пора мне. Как встретимся мы вновь, расскажешь, достиг ли ты катарсиса, – спустился с Акрополя и скрылся за домами. Я долго размышлял над словами таинственного мужа. Катарсис – очищенье от низменных чувств. Я вечно о чем-то думаю, о чем-то переживаю: мысли строят жизненные планы; а со временем мечты уподобаются срубленным деревьям, с грохотом падающим ниц. Незнакомец прав: все это суета сует. К чему стремиться ввысь, переживать от неудач; к чему страдать? Все это – мысли, а мысли – суета. И каждая мирская вещь – только бренность. Зачем тогда переживать о том, что непременно падет во прах? Зевс всевластен; божественные вещи он творит. Кронион правит миром. А я боюсь обыкновенной молнии, ударившей во древо. Царь смертных и бессмертных знает все, и каждый его поступок исполнен мудростью. И дерево, что он решил убить, должно погибнуть – на то воля громовержца. Но тогда зачем сию волю бояться? Почему выкованные циклопами и метаемые высокогремящим царем бессмертных молнии, вызывают у меня страх? О да, правильно рек муж в черном облаченьи: потому как мне неведомо, чего желает олимпийский бог. Убить меня иль покарать? Оная неизвестность пугает… Тогда к чему же страх? Он столь глуп, что достоин только смерти! Так пусть умрет любое низшее желанье! Пусть мое тело и душа очистятся от скверны! Пускай умрут все мысли! Ибо ничто не имеет значения. И вот, в мгновенье ока почувствовал свободу я. Наверное, эти ощущенья испытывает птица, объятая потоком ветра и первый раз во жизни воспарящая. Пропали все желания и мысли. Я ощущал мир весь: слышал шелест листьев, чувствовал щекочущий ветер, видел выглядывающее средь облаков солнце. Раньше не обращая на эти обыкновенные вещи внимания, замечал, как эфир, пронизывающий светом мир, решил узнать, что творилось в Афанее в его отсутствие. Подмигивая, он намекал: его всезреющее око надолго не оставит сию округу. Κεφάλαιο II Красотой уповаясь, зрел в очи ее я и чувствовал – Сердце готовилось сжаться, сломаться, подобясь клеснице На камне подпрыгнувшей со скаку всего лошадиного. Вот оно, наслажденье полета высокого птичьего, Как стрела Аполлона лучезароного, летящая ввысь, Но тут, объятая тяжесть меди, стремится туда, Где зевсовы слуги людские воюют за смутную Правду. Клесница разбилась о землю твердынную, И счастье от взгляда во очи ее разбилось от слов Мерзлых, разящих сильнее меча кровоносного. Прекрасны уста ее глаголили хладную мрачность: «Нет! Кончено все!». Теперь ж под той клесницей Рухнул во прах я и готовлюсь с Танатосом встретиться; Вот он, дар Немесиды неподкупной, твердо уверенной В правде своей абсолютной, божественной. Так рек я. Во светлом зале солнце, пробегая по колоннам, гордо ступало по блестящему полу и с кокетством слепило очи. Словам внимали мужа; они должны оценить творенье, написанное по мотивам той истории, что когда-то рассказал про себя мой прадед. Стержневое действие эпоса проходило в девяносто втором году от первой Олимпиады. Здесь литературное собранье, а я тот, кто сегодня выступает в первый раз. Творчество в жизни моей играет важну роль; пищу я, пожалуй, всю жизнь. Первые строфы и рифмы сочинил еще в далеком детстве, задолго до того, как научился по папирусу пером водить. И вот, теперь настало мое счастье! Сумел пробиться в элитное общество литераторов. Сие было тяжело, но ныне путь чугунного веса остался позади – лишь пыль клубится на старой дороге. Но впереди туман; а что за ним? Счастье? И труден ли путь впереди? Наверное, не настолько, как пройденный. Ведь я умею уже так много; подоблачных высот сумел достигнуть в творчестве!.. Нет, еще я не великий, но, учитывая, с чего все начинал, могу сказать: подобен птице я, мчащейся к Олимпу. И он столь близок!.. Скоро пройду сквозь облака. О да! я поражу сегодня литераторов – совершенно в этом убежден. Ибо творчество стало частью моей жизни… вернее, жизнь отдалась творчеству. И в симбиозе этом вижу уникальность – я готов отдать все свое время существованья на земле поэзии. Все суета сует, как говорил незнакомец, но он все-таки неправ. Все суета, но лишь творчество имеет огромное значенье! Мой резон бытия в поэзии; за что бы я ни взялся – все бессмыслица, – а литература, уподобаясь вольнокрылому орлу, высоко парит над низменной грешностью земли, кишащей тленными людишками. Совокупностями пустых мыслей. Только искусство, подражанье богам – творенье – отрывает от почвы, пропитанной скверной. А до Олимпа не так уж далеко! Но, думаю, стоит сказать здесь, как все началося. Когда-то теплое ложе делил я со женщиной друга Скрывая все это от милого сердцу мне мужа-товарища; Та женщина уж много лет его была. Да, вразумляю – греху я отдавался ничтожеством Своим подобен червю стал, во земле грязненной живущему; Так я поступком единственным душу Свою испачкал навеки клеймом червиным. Но жил я года, не задумываясь о чем бы то не было мрачном – Все в жизни моей со счастьем смешалось. Минули года, про женщину друга забыть я успел; И друга когда уж последний раз повидал, забыл я. Жизнь стала моя не той, что раньше, А друг казался слишком далеким юношей – забыт был. И вот, минули лета; в таверне я разбавленное Вино глотал и чувствовал тепло во теле всем. Ничто не говорило об особенности дня, Да, впрочем, говорить ничто и не могло об этом; И тут ко мне подсел старик с бокалом полным. «Что надо вам?» – устремил я очи на старца. «Да так, болтать», – услышал я ответ из дряхлых уст. «О чем?» – «О чем старик вести беседу может? О жизни; о былом. О всем том, что кануло в реке Лета, Текущей в царстве мрачного Аида, Или только стремящимся отправиться туда». Так рек он; и я, подумавши, ответил: «Ну что ж, давай, старик, поговорим об этом, Готов вести с тобой об этом философскую беседу; Но ты учти, не только старцы объяты мудростью». Тогда промолвил он: «Вот ты такой младой и юный, Во жизни видел совсем не столько боли, Совсем не столько пестрых красок, серости, любви Как я; и думаешь совсем ты по-иному. Так вот, скажи, младой, как ты считаешь, К чему живем мы?». Гласил он, и я ему ответил: «Живем мы лишь для тех мгновений, Что счастьем названы, они способны трепет вызывать, Как Посейдон движением трезубца вздымает воды, Бегущи волны о скалы разбивает, а Зевс Мановением руки сгущает тучи над людскими челами, Заставляя с небес дождю обрушится, И бури громовержец как мысли порождает – Так счастье во груди трепет сладкий вызывает; И только в поисках его я вижу смысл существованья». Так рек я, а старец в ответ лишь только улыбнулся: «Ты молод. О да, ты очень юн! И мыслишь точно птенец орлиный, Смотрящий из теплого гнезда на те просторы, Что со скалы видны. Но ты еще не испытал То чувство, что мы, Крониона сыны, Назвали ощущением полета. Птенец так юн, Что это чувство совсем не может испытать; Оно опасно для него, готово погубить – Лишь бросившись с гнезда ощутит чувство он полета, Но тут ж о скалы разобьется в прах». Сказал он с важным видом, но я почувствовал в груди Отглосок недовольства; и тут подумал: «Неужели старец себя поставил выше меня, Сына богов?!». Промолвил тут же: «Старик, похоже, ты вдруг возомнил себя орлом! Неужели думаешь, что ведомы тебе те вещи, О которых даже я нисколь не знаю?». Тогда ответил он с улыбкой: «Сын мой, В тебе пылает юношеский жар, но бойся Его ты – он все готов спалить, к чему коснешься, В том числе и собственную душу. Опасайся!». Но восклицал в ответ я: «Старик, не смей ты убегать От моего вопроса! Ответь! Поставил ты меня, Того, в чьих жилах течет кровь Зевса, Властителя Олимпа, ниже себя?!». Старик лишь только ухмыльнулся: «Птенец ты, а не громовержца Зевса сын, Тебе еще учиться надо летать и рано прыгать со скалы Укромного гнезда, совитого орлицей». Промолвил он, и я ответил: «Как смеешь ты, О червь, порочить мое имя? Я – сын царя богов, а не птенец младой! Но кто такой здесь ты? И как ты можешь Звать свою сущность орлом, при этом не имея Во плоти божественной крови?!». А старец только рассмеялся: «Кронион не твой отец! Ведь громовержец не может породить глупца!». Сказал он; и я мгновенно схватил кинжал И в сердце старику вонзил хладную медь; Пусть знает, какого порочить имя Зевсиона! Да, тяжко вспоминать о юношеском пыле, Он уж слишком мрачен оказался И меня готов во царствие Аида, крепко взявшись, За пятку утащить. Но ладно, не стоит об этом Рассуждать – я лучше расскажу о том, что было после. Как я потом узнал, тот старец был отцом друга моего Того, со чьей женою я ложе многократно разделил. О, внемли мне, читатель! Как царь небес Кронион своей волью сгущает над главою тучи И с домов сносит крыши, рушит колонны Яростью своей, – так Немесида зрит за каждым человеком. Она готова своею волью отмстить за то, Что в жизни ты со черную душою совершил. Жить долго в этом мире я после невозмог. И вот, в начало я тебя, читатель, поэмы возвращаю, Когда душа моя, подобясь быстрой колеснице, Споткнувшейся о камень, рухнула во прах От слов, пронзенных хладостью, любимицы моей; Горячими устами мгновенно поразила та меня. И вот оно – отмщенье Немесиды, тот дар, Что непоколебимая вручает; тот дар, Которым властвует она и чистоту творит священну, От скверны все в округе очищая; Вот плата та, что даровала мне она за блуд! Вот и счастье мое закончилось, изгинуло в Лету, Во страну мрачного Аида отправившись навек. А после мой старый друг узнал О медном том кинжале, что был вонзен во сердце Отца его родного. И товарищ бывший мой Тут же возжелал меня со землею сровнять. Здесь стоит рассказать о том, чем друг владел когда-то: Он был колдуном, сподвижником Гекаты , Служил богине мрака он. И что же, неужели Проблемой было для него отмщенье сотворить? Конечно нет! Но громовержец Зевс, Чья кровь божественна во мне течет, сохранил жизнь Мою от пагубной Гекаты и колдовства ее, Пронзенного одною тьмою. Так выжил я, В проклятье Немесиды погруженный. Прочел свою поэму я «Дар Немесиды», а в зале витала тишь, бывающая обычно ночью в лесу глухом. Долго царило молчание, как вдруг послышался среди колонн разрастающийся ропот. «Что скажут?» – фраза, преумноженная в тысячу раз, вертелась в главе моей. Обманные крылья надежды поднимали сознанье над людьми, лаская теплотой. – Позвольте высказаться мне, – вещал чловек младой. – Пожалуй, первое, бросающееся во вниманье – это мысль «поэма тяжело воспринимается». Слишком сложен твой язык, – промолвил он, нахмурившись немного. Я ощутил горячую иголку, кольнувшую во сердце. Оказывается, эпос не столь шикарен, как казалось… Но ничего, язык – это такая малость! Ведь в тексте главное, как правило, другие вещи. Пишу я – в этом убежден всею душой – не так уж плохо. Конечно, не Гомер, но и давно далек от новичка. – Да, правду говорит он, – вставил словцо более старший муж, – некрасив твой стих. И ритм сбивается. Поэзия ж должна быть легкой, летучей, будто стрелы Аполлона. Старайся уходить от лишней чугунной тяжести. – Гомеру подражанье глупое, – прокряхтел старик. – Сюжет невнятен, – молвил кто-то из толпы. – Персонажи кажутся не столь живыми, как должно быть им. Читатель верить должен во все, что вырвалось из уст поэта. – Зачем убил твой персонаж отца любезнейшего друга своего? И почему товарищ сей вдруг оказался слугой Гекаты? Читателю почудится сие сюжета непонятным ходом. Здесь нет естественности, а я желаю верить в текст. – А имена куда исчезли все? Совсем мне непонятно, кто есть в поэме кто. – И что за дева в начале прописана тобой? К чему вообще она нужна? – Мне ж непонятно, зачем к читателю в поэме обращаться. Разве великие поэты использовали ход сей? – А я вот философии не смог найти здесь. Для текста любого нужна она! Сие как кровь, что в человеке поддерживает жизнь. Не нравится еще идея поэмы мне – глупа она. – Тут слишком много повторов. И лишние эпитеты присутствуют. А тавтологий, сколько тавтологий! Твой текст от них становится подобен мраку, которым властвует в мире мертвецов Геката, тобою упомянутая. Владеешь языком ты плохо. Сказал бы даже я – ужасно. Сия поэма как волосы Горгоны колдовской – швелятся вместо них противнейшие змеи. – Глупо у персонажа спасенье от Немесиды. Ибо та должна карать любого мужа, пусть даже коего родной отец – сам Зевс. И вообще, где у персонажа черты отца его? – Банальная мораль! – Никчемны все слова поэта! – Ты слишком плохо ведаешь о воле олимпийцев! Так грозно восклицали мужа. – Писать сейчас тебе нельзя – пока учись! Κεφάλαιο III Солнце лило кровь заката на крыши храмов Акрополя. Синева взметнулась над Афанеей готовясь отдать эфир – все небо – тьме и тысячам звезд, своими фигурами хранящими память о великих героях; о минувших веках; о том, что когда-то люди жили в золотые времена. Вечность забывает о блеске серебра – лишь звезды хранят о них память. А былого не вернуть. Я перевел взгляд с оранжевого диска, напоминающего факел, на лестницу Акрополя. Я медленно шагал по ступеням, спускаясь вниз. Никуда не спешил, ибо к чему стремиться в неизвестность? Зачем бежать, уподобившись участникам олимпийских игр? Для чего нести огонь, украденный когда-то у богов? Ибо любое пламя, даже вечное, со временем потухнет. Вся мощь жара осталась позади, а впереди лишь холод. Прав в этом Гесиод. Ступень, вот еще одна, а дальше новая. Ступень, ступень, ступень, ступень, ступень… Все ниже и ниже. Незачем пытаться подниматься в заоблачные высоты, когда любой путь подобен опускающейся лестнице. Если я даже и орел, то меня, как и всех птиц, таинственным потоком ветра опускает вниз. Атлант постепенно устает держать небосвод, и скоро всех прижмет к земле, раздавит облаками. Все суета сует, все суета! И творчество тоже. Оно не отрывает от земли, о нет! Это такая же бессмыслица, как и иные вещи. Сие – гадкий способ занять себя при жизни. О, как же мерзки писатели, поэты!.. Все творческие люди! Ибо они тварят. Ты – та же тварь, что жрет и гадит, – зачем представляешь себя величественным? Ты – зверь, вдыхающий воздух, что грязнее грязи. Как мог я – как мог?! – возомнить себя орлом, любимцем Крониона? Я тот же бренный муж, что и остальные, такой же воин, как тысячи павших под Илионом. Только копье в моей деснице – это перо, а рана от медного жала – обыкновенный листок. Моя цель не сердца людей, а лишь жалкий папирус. Ратоборское мужество мое – бредовая фантазия и глупая мысль. Я ничем не выше остальных. Даже пастух, даже варвар, даже раб подобны мне. Все мы люди. И литераторы такие же совокупности пустых мыслей. Любое дело, что мы творим – только суета. Ха, каким глупцом был я, подумавши о возвышенности себя как поэта! Воистину велики Гомер, Солон, Фалес, Арихилох, Гесиод, но никак не я. Со сими ничтожными мыслями набрел я в агору. Ощутил чье-то присутствие и холодное дуновение, исходящее от храма Артемиды. Среди колонн метнулась тень. Я догадался, чья она, и направился к пропилеи. – А вот очередная наша встреча, – промолвил в пустоту, остановившись у входа в храм. – Приветствую, мой друг! А я совсем не ожидал, что суждено увидеться настолько рано нам, – рек недавний знакомец; на этот раз он облачен в черный плащ, теребимый ветром. – Я вижу, ты очень мудрый муж. Мало того, что речи мои мгновенно воспринял, так уподобился мужам, чья душа подобна родниковой, текущей из скалы, воде. Так чисто стало твое сознанье. Ты смог всего за семь дней катарсиса достичь. О, юный друг, воистину ты гений! Нахмурившись, в смятенье погрузился я. Эти фразы сумели не только удивить – заставить задаться в одно мгновенье тысячью вопросами. Но чувства эти пропали так же быстро, как и возникли. Ведь суета все – и странным речам незачем удивляться. Слова мои родились сами. Я говорил так же легко, обычно, совсем без мыслей, как выдыхаю воздух, об этом не задумываясь: – Давно хотел узнать твое я имя. Но сейчас, похоже, воистину катарсиса достиг я. Мне все равно, кто ты, ведь это значенья не имеет никакого. – Да, полностью ты прав, – улыбнулся недавний знакомец. И после этих слов за спиной его расправились огромны крылья; они были темнее глубокого подземелья, на вечность лишенного света. Перья были чернее мглы настолько, что выделялись даже в тени пропилеи, когда небосвод погружен в сумрак. Атлетический – как у богов Олимпа – торс мужа затмевался величественными – будто у огромной птицы, способной унести слона – крыльями. Так затмевает тело орла царственность его размаха. Тут же начало веять могильным холодом. – Танат!.. – промолвил я шепча и опустился на колени. – Так ты бог смерти! – Немесида давно рекла мне, чтоб я сие свершил для чистоты мирской. Но я всегда противился, глася: еще не время. Ведь не готов ты был. Теперь же вижу, настал твой миг. Готов ты, друг мой? – О, да! Но только ответь мне, почему? – Все очень просто, – улыбнулся Танат чернокрылый. – Сейчас сто девяносто второй год – ровно век минул с тех пор, как прадеда твьего хотела Немесида покарать. Но он и сын его любимцами Зевеса были – Кронион промыслитель защитил их. Отца же твоего она не в силах была достать – божественный художник Гефест стал покровителем его. Защитником тебя стал я, заметив могучью силу дремлящего катарсиса в тебе. Грозна Немесида рекла мне вечно: срежь с головы его мечом карающим прядь локонов. Но я щадил тебя, желая помочь катарсиса достичь. К тебе я не являлся – пытался незримой дланью ко очищенью подтолкнуть. Но тут, когда я в Афанеях с собой забрал старушку, узрел ты вдруг меня. Тогда я понял: сие судьба, написанная даже богам, в Олимпе правящим. И подтолкнул тебя уже я зримо – из уст моих услышал ты слова, что очищенье должны были родить. И вот – достиг его ты – катарсиса. Теперь воспринимать ты стал совсем иначе все. – И ныне кончина кажется единственной той вещью, что в мире сем значение имеет, – закончил за Таната я, почувствовав где-то рядом портал свободы. – Давай, бог смерти, твори то, в чем твое призванье! И меч, изъятый из влагалища, блеснул в деснице Таната мудрого. конец боэдромиона второго года шестьсот девяносто пятой Олимпиады, Москва _____________________________ Агора – городская площадь Кронион – отчество Зевса Акрополь – верхний город Пропилеи – преддверие богатого здания Борей – северный ветер Немесида – богиня отмщения Геката – богиня колдовства и заклинаний, владычица теней в царстве Аида Гефест – бог кузнечного дела; искусства 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Эльза 0 Опубликовано: 7 октября 2006 Таааак! Мне чтоль тоже что-нить чиркануть? Буквально только что написала это... Коротенько, конечно, но дальше что-то не хочется... Умирать от рук тех, кого любишь, Очень страшно и больно всегда, И наврятли ты это забудешь, Пронесешь свою смерть сквозь года... Бгггг!.. :) 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Цветок Помойки 0 Опубликовано: 7 октября 2006 Умирать от рук тех, кого любишь,Очень страшно это не страшно, это...это даже приятно. И не больно. 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Эльза 0 Опубликовано: 7 октября 2006 это не страшно, это...это даже приятно. И не больно. Кому как!.. 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
Цветок Помойки 0 Опубликовано: 7 октября 2006 Какие ещё года?После смерти тоже летоисчисление идёт? хм...смерть в переносном смысле. Смерть личности\чувств\ и т.д. 0 Поделиться сообщением Ссылка на сообщение Поделиться на других сайтах
